Если для Ваших публикаций или телепрограмм Вам необходимы материалы или фотографии с нашего сайта без логотипа и с хорошим разрешением, пожалуйста, обратитесь к администратору сайта (elenadvd@v-lazer.com).


Просим Вас проголосовать за Марию Станиславовну Брусникину на сайте www.kino-teatr.ru




Уважаемые посетители, если у вас есть материалы, которые не были включены в рубрики сайта, просьба прислать их нам. Не забывайте подписываться.

Если Вы увидели, что Ваши фотографии или статьи не подписаны, пишите нам. Авторство некоторых работ установить не удалось.




Марина Брусникина: «Река с быстрым течением»

Даже не знаю, как это случилось. Я вовсе не собиралась в артистки. Просто в классе восьмом начала ходить в театр, и это оказалось невероятной отдушиной. По лишним билетикам смотрели все, что выходит. А в девятом классе поступила в школу с литературным уклоном, где был замечательный учитель, который приобщал нас к искусству.
Благодаря ему мы посмотрели массу хороших фильмов и очень много читали сверх программы. Тогда-то я и решила поступать на театроведение и собиралась туда практически до окончания школы. Но накануне экзаменов я подумала, что, наверное, прежде чем судить других, надо самой попробовать – что это. Так мне показалось. И пошла пробовать. И поступила. Поступила на курс Олега Николаевича Ефремова. Это был курс, где учились Роман Козак, Александр Феклистов, Дмитрий Брусникин, Яна Лисовская, Вера Сотникова. А педагогами у нас были Андрей Васильевич Мягков, Алла Борисовна Покровская…
Курс - совершенно замечательный, все было как в сказке, хотя, думаю, что все, кто когда-либо учился в школе-студии, говорят о ней, наверное, одни и те же слова, потому что это большое-большое счастье – четыре года в ее стенах.
А уже со второго курса я стала преподавать. Анна Николаевна Петрова – педагог по речи, профессор, моя учительница – сказала мне: «Будешь преподавать речь». И со второго курса я стала этим серьезно заниматься, а потом, когда закончила Школу-студию, она бросила меня в ГИТИС – одну совершенно. Мне был двадцать один год, а преподавала я на эстрадном факультете: обычный курс и заочники – мужчины лет по сорок. Это было очень смешно, и именно тогда я поняла, что главное в педагогике - чувство юмора. Именно в этом самостоятельном плавании я, наверное, и стала педагогом. Это был правильный и нужный момент в моей судьбе.
Спустя два с половиной года я пришла во МХАТ вместе с Полиной Медведевой по приглашению Олега Николаевича Ефремова. Первые роли мои: Маша в «Чайке», Тамара в «Эшелоне» (спектакль, который еще Эфрос ставил)… Много чего было замечательного. Но самая первая – Маша в «Чайке».
Лена Майорова и Рома Козак уже работали в театре, и нас вводили втроем: Рому – на Треплева, Лену на Нину, меня на Машу. Так она моей любимой ролью и осталась, хотя играла я немало. Тогда казалось, что работы не так уж и много, всегда хотелось побольше, побольше, а теперь, когда оглядываешься назад, то понимаешь, что каждый сезон ты что-то выпускала, а ведь в то время не было такого количества премьер, как сейчас. Но и нас работало не так много. Сейчас в театре очень много людей одного поколения, а тогда нас – молодых актрис одного возраста – было всего несколько: Римма Коростылева чуть-чуть постарше, следом – Полина Медведева, я, Яна Лисовская – все. Вот так мы долгое время и работали. Вот так все и началось.
Я играла со Смоктуновским, с Мягковым, Евстигнеевым, Лавровой, Савиной, Мирошниченко, но самое большое потрясение – Олег Николаевич Ефремов. Он был нашим педагогом. Ребята на курсе, те, кто постарше, как-то умели немного справляться с ужасом перед его авторитетом, а я была совсем школьница, и на меня этот авторитет давил очень сильно.
В воспитании нас Олег Николаевич был человек невероятно строгий, если не сказать жесткий. Он всегда был нами недоволен и ставил перед нами – как и перед собой – практически неразрешимые задачи, требовал решения каких-то глобальных проблем; он считал, что надо все время совершенствоваться и видеть глубже, глубже, глубже, и даже если ему и нравилось то, что мы делали, он нам этого не показывал, мы узнавали со стороны. Он никогда не хвалил. И этот груз ответственности, на тебе лежащий, невероятной, дикой зависимости от его восприятия, он мне не то чтобы очень мешал…Это было потрясающей школой, но я поняла, что стала артисткой, только тогда, когда избавилась от этого.
Это произошло спустя годы, На каком-то антрепризном спектакле, когда я стояла за кулисами и думала: «Боже мой, вот сейчас выйду и – ни худсовета, ни Ефремова – играй, как хочешь!» Потому что дикое чувство ответственности угнетало очень сильно, особенно на первых порах. Я не могу сказать, что испытывала какой-то трепет перед другими людьми – наоборот, но перед Ефремовым – колоссальный.
А другие люди… Евстигнеев нам так помогал! Как и та же Татьяна Евгеньевна Лаврова, которая человек вроде бы закрытый и нельзя сказать, чтобы благостно ко всему относящийся, но она какие-то точные вещи говорила, причем не только по работе, а вообще по жизни. Помню, она дала мне одну установку, когда я пришла в театр: никогда никого в театре не обсуждай и вообще не сиди в гримерке, где много женщин. Я навсегда это запомнила и под этим лозунгом свою жизнь в театре и провожу. И Ия Сергеевна Савина стала невероятным подспорьем в нашей судьбе, потому, что мы ее знали и раньше – со второго курса она дружила с Аллой Борисовной Покровской, поэтому мы очень много и часто общались с ней, она своим отношением, интеллектом, юмором воспитывала нас и тоже помогала нам выжить в театре.
Они все помогали – Петр Щербаков, Юрий Богатырев – прекраснейший человек, до сих пор открываешь книжку – там открыточка лежит, им нарисованная, подарочки на все праздники дарил, хотя, ну что вроде бы? Я совсем девочка, только пришла в театр. А он – на все премьеры, на все праздники… Перед ними – никакого страха. Видимо, такой глобальный ужас испытывала перед Ефремовым, что с другими все было проще. Или это мне сейчас так кажется… Нет, так и было. Все первое время прошло под знаком невероятного преклонения и уважения к Олегу Николаевичу Ефремову. И очень интересно было, очень…
Я не помню особого страха перед первым выходом на сцену… Мы же учились в Школе Художественного театра, и в «Чайку» вводил нас Мягков – наш педагог, и я была не одна. Наверное, было страшно, но сейчас это уже позабылось.
Вообще, я то время не очень помню… Я не то, что не ценю прошлое, но у меня с ним такие отношения – это уже не я и не про меня, и вспоминать не люблю, если честно. Хотя я умудрилась существовать в театре, не ощущая негатива. Никакого. Мне казалось, что у нашего поколения всегда были хорошие отношения, мы всегда занимались делом и понимали, что в театре выгодно хорошо друг к другу относиться. Я не припомню ни интриг, ни склок, никаких неприятных вещей… Я это совсем не помню. Только какие-то внутренние проблемы, которые ты решаешь, пока растешь.
Параллельно с работой в театре я все время преподавала и, как мне кажется, вообще не прилагала никаких усилий к тому, чтобы чего-то достичь в профессии педагога, все давалось легко, и если в театре приходилось каким-то образом все время над собою работать, преодолевая какие-то сложности, то в преподавании все получилось само собой.
Я очень любила и люблю эту работу. Но для меня не существует педагогики как таковой, я не понимаю – в чем эта профессия. Все происходит само собой. Причем мне безумно интересно заниматься именно голосом. У меня никогда не было стремления преподавать актерское мастерство, хотя этим хотят заниматься большинство педагогов. Я никогда в жизни не хотела, мне это было совершенно неинтересно. И когда я осваивала профессию педагога по сценической речи и голосу, меня радовало то, что помимо методологии я получала еще и конкретные умения: раскрывать человеку голос, как развить диапазон, как заставить его звучать, как исправить его дефекты, как научить работать с текстом, как исправить акцент и говор – здесь так много подспорьев, совершенно необходимых и востребованных навыков… Я занимаюсь конкретными вещами и очень это дело люблю. И думаю, что не разлюблю уже никогда.
В 2000 году художественным руководителем МХАТа стал Олег Павлович Табаков, который совершенно неожиданно повернул мою судьбу в новое русло… Хотя до него я никогда не сидела в театре просто так. Я как-то поймала себя на мысли, что когда еду по Москве, то отмечаю: о, вот в этом здании я монтировала телепрограммы, а вот здесь я антрепризу играла… Вдруг оказывается, что я все время очень много работала параллельно в разных местах.
При Олеге Николаевиче Ефремове у меня было такое ощущение, что театр – это некое подводное царство. Абсолютно! При чем это был как раз такой момент, когда жизнь очень быстро и сильно менялась, а в театре не менялось ничего.
Когда я выныривала из театра (например, на телевидение) и оглядывалась, мне казалось, что жизнь – бурлящий поток, который несется с бешеной скоростью, все как-то пытаются выплыть, найти себя в этом мире, заработать, а приходишь в театр – подводное царство: водоросли, красота, покой, никуда торопиться не надо, все за тебя, по большому счету, уже решено. Ведь как в актерской профессии: дадут роль – хорошо, не дадут плохо, играешь, что дадут, и так все тихо, спокойно…
А когда пришел Табаков, подводное царство превратилось в реку, потому что жизнь завертелась, закрутилась, и это вызвало очень странное ощущение, потому, что ты понимал, что та спина за которой ты был, - педагоги наши, Олег Николаевич, - ее теперь нет и ты теперь будешь стоить столько, сколько ты стоишь. Ты никем не защищен и надо начинать жить с нуля. Для меня просто как занавес опустился, я поняла, что все – та жизнь окончена, сейчас начнется новая.
И дальше случилось абсолютное чудо, потому что еще при Олеге Николаевиче я начала делать «мхатовские вечера» с молодыми ребятами – актерами, которые только-только пришли в театр. Мне как-то подумалось: пришли, их никто не знает, так зачем сидеть, надо собраться и сделать на Малой сцене вечер знакомства, почитать любимых авторов – кто кого выберет – и позвать театр, позвать людей.
И пришло столько народу! Оказалось, что это интересно и востребовано. Тогда читали еще свои прежние учебные работы, ребят было много и все – мои студенты, пятнадцать выпускников последнего ефремовского курса, их всех взяли в театр. И начали мы делать эти вечера, а потом я подумала, даже не знаю, как эта замечательная идея пришла мне в голову, что надо брать именно современную литературу, потому что наши познания, мои в том числе, заканчивались серединой XX века; в стихах – Тарковский, Бродский, Левитанский, проза того же периода, а ведь позже уже столько написано! И тогда мы бросились в поиски через журналы, через альманахи, через всех знакомых людей – искали, читали и сделали целый цикл вечеров. Сейчас я даже не понимаю, откуда бралось столько сил, энергии, даже не представляю, как это можно было: чуть ли не раз в месяц новая программа.
Чудо случилось, когда Олег Павлович Табаков пришел на один из этих вечеров, увидел, и дальше началась какая-то сказка в моей жизни. Почему-то он очень поверил в меня в этом качестве организатора и режиссера и просто такое мне в жизни устроил, о чем я не мечтала и не думала. Он увидел во мне это… А я такой человек – я могу сама проявляться, но только на уровне собственного интереса, я не могу организовывать свою жизнь и идти куда-то к цели, но вот попадаются в жизни такие люди, которые тебя берут и говорят: надо так! Со мной вот так и надо. Тогда я начинаю фокусировать энергию в одном направлении.
Олег Павлович – один из таких людей, и обошелся со мной просто директивным способом: должна это делать – делай. Он помог мне невероятно. Я всегда это ценила, но чем дальше проходит время, чем больше думаешь, тем сильнее осознаешь – что же для тебя сделали, организовав, и так поверив… Потому что дальше начались уже постановки.
Когда Олег Павлович посмотрел один из вечеров, он предложил мне материал – дневник военнопленного Воропаева, настоящий дневник русского мальчика, который умирал в немецком плену от голода. Его опубликовали в журнале «Знамя», Олег Павлович прочитал, был потрясен, захотел обязательно что-то сделать и дал его мне. Этот спектакль был акцией, мы сыграли его всего два раза. И это первый поставленный мной спектакль «Дневник военнопленного Воропаева».
Мы долго репетировали с ребятами… Это были не только выпускники Олега Ефремова, к ним уже многие присоединились: Яна Колесниченко, Юлия Полынская, Эдик Чекмазов, Валера Трошин – все с разных курсов. Они сразу все перемешались, потому что тогда я просто бросила клич, и все кто хотел, пришли к нам. Саша Семчев, Егор Бероев – все, кто хотел, пришли, а дальше – как Даша Юрская, которая пришла на один из вечеров, посмотрела из зала и поняла, что «тоже хочу»! – люди стали втягиваться постепенно.
Первая работа нашей группы была построена на документальных дневниках Воропаева, плюс параллельно я организовала ребят, и мы искали все вместе по семьям, по знакомым, по соседям – письма женщин. Настоящие письма на фронт. Дневник и эти письма – такая была перекличка и целый пласт военных песен, но не Великой Отечественной войны, а старинных. Так все было переплетено, и там, наверное, и родился этот жанр, в котором мы стали работать. Очень сильный спектакль – в смысле эмоционального воздействия, очень тяжелый, выдержать его было трудно. Мы сыграли его два раза, в самом конце сезона.
Когда я пришла к Олегу Павловичу с тем, что мы хотели бы делать такие-то и такие-то вечера, он сказал, что вечера – ладно, но давай возьми одного автора и делай еще и спектакль. Когда он перечислил мне авторов, я сразу сказала, что буду делать Астафьева, и в начале следующего сезона мы уже репетировали «Пролетного гуся». Олег Павлович сначала очень хотел, чтобы мы продолжали играть «Воропаева», но как раз тогда группа ребят, занятых в спектакле, ушла в другие театры, а у нас вышел «Гусь» и стало ясно, что возобновлять «Воропаева» уже не имеет смысла. Тем более что «Пролетный гусь» - тоже очень тяжелый материал, тоже о войне… Совершенно замечательная история и репетировали невероятно… Как-то рождалось так все…
Конечно, я шла к этому давно – внутри, когда работала со студентами, - к возможности перевода авторского текста в прямую речь и к коллективному рассказу, хору голосов. Я не делала со студентами больших работ, но был и Пушкин («Руслан и Людмила»), и большие фрагменты прозы, и я понимала этот принцип, но все равно какие-то интуитивные вещи пришли именно на «Гусе» - почему надо делать пары, почему должно быть несколько героев, как «нащупывать» ребят.
Помню, пришла Яна Колесниченко, которая до этого воспринималась всеми как характерная актриса, я дала ей текст, она читает, и вдруг я вижу – глаза такие несчастные! О, думаю, все, она должна это читать. Эдуард Чекмазов с такой отдачей работал, столько вносил, рассказывал о себе какие-то невероятные для меня вещи, я никогда таким его не видела. Это такой материал, который начал проявлять людей. А кто-то – Валерий Трошин, например в «Гусе» участвовать не хотел и согласился только на вторую часть спектакля «Бабушкин праздник», а я тихо-тихо его в «Гуся» втаскивала. Яна, наоборот, - не понимала, что такое «Бабушкин праздник». Что играть? Песни одни. А я когда прочитала «Пролетного гуся», поняла что надо делать противовес – иначе, как после него жить? А «Бабушкин праздник» - там действительно можно вообще ничего не делать, только петь. Я подумала: «Боже мой, здесь надо делать все из одних песен, разве что только отдельными репликами перемежать.
Потихоньку все начали верить, в материал все сразу влюбились, но никто не ожидал, что так все сложится. В первой части все было понятно по стилю – эпическое поведение, когда один человек на пустой сцене берет на себя все, ничего не приукрашивая и ничем не прикрываясь, а в «Празднике мы помучились, пока нашли этот стиль, когда можно и с залом, и друг с другом разговаривать и играть. Играть персонажей и ВТО же время рассказывать о них. Мучились… Но все оправдалось.
Потом была «Сонечка»… К тому времени я уже очень любила прозу Людмилы Улицкой, хотела делать ее, и Олег Павлович сказал, что если делать Улицкую, то – «Сонечку». Я прочитала повесть и зарыдала на последней странице. Тогда еще было так много сил и так мало сбивало с выбранного пути, что было легко.
Сразу возникла идея перемежать текст Улицкой с классикой, со всем, что читает Сонечка, все эти рифмы, которые возникают в содержании, в событиях, в поступках. Возникла такая перерифмовка… Сейчас я все думаю – как можно было поднять такой пласт «вспомогательной» литературы, а смотришь и не замечаешь этих вставок – Пушкина, Лермонтова, Тургенева, поэзии всей – все едино. Мне очень помогала Таня Розова в поиске материала.
Репетиции шли легко, но я вообще считаю, что, если ты что-то действительно хочешь, преград не существует. Хотя преграды всегда колоссальные, потому. Что возникали как бы сверх темы в театре – помимо всего остального. А параллельно все время что-то репетировалось, все были где-то заняты. И когда мы показывали Олегу Павловичу первый акт, то вместо двенадцати человек играли вшестером, потому что все остальные были заняты в других работах. И эти шестеро ходили за себя и за других, записывая, куда ставить стулья, и тому подобное. Ведь там все все делают сами – это принцип, когда все строится только на тебе, без фонограммы, без монтировщиков, без спецэффектов. Все перестановки делают актеры, а там очень много перестановок. И все это записывалось, передавалось устно.
Трудно было, но сделали. Тем более не покидало ощущение, что когда все встанет на свои места, спектакль «выстрелит», потому, что там все состоит из отдельных лучиков, и когда они фокусируются, сливается энергия света, получается вспышка. И это произошло, хоть и не сразу, не на первых спектаклях, а сейчас он так хорошо идет и пользуется такой любовью зрителей, что меня саму это удивляет. Я понимала, что здесь есть потенциал, но не ожидала, что такой.
В «Сонечке», как и в «Гусе», да впрочем, как и во всех моих спектаклях, очень многое строится на музыке. Это заслуга Алены Хованской, а история у нас с ней совершенно отдельная. Мы с Яной Лисовской уже работали в театре и девушками мы были поющими, а потом пришла Алена, которая гораздо младше нас, и Юлия Меньшова. И вместо того, чтобы в перерывах сплетничать в гримерках, мы пели. И вдруг Алена – такой тихий, скромный человек – начала что-то подпевать, выстраивать голос, раскладывать песни на голоса.
Дальше у нас это дело пошло так ударно, началась настоящая катастрофа, потому что мы пели на всех гастролях с утра и до ночи, так что артисты, которые жили за стеной, к утру готовы были нас убить. Мы пели и не понимали – зачем мы это делаем, это походило на сумасшествие. Вместо того чтобы вязать или разгадывать кроссворды, мы во всех репетиционных перерывах репетировали в гримерке (а Олег Николаевич любил масштабные постановки – в «Олене и шалашовке» или «Борисе Годунове» был занят весь коллектив, все в массовках и эпизодах, с уймой времени за кулисами).
Мы составили такой репертуар! Эшпая пели, народное… Многое потом вошло в «Сонечку». И с музыкантами пели и а капелла. Даже кассету свою записали, и потом, даже не помню каким образом, у нас появился продюсер, который нанял нам педагога по вокалу, музыкантов, которые работали у Преснякова, мы стали записывать в профессиональной студии. Но успели записать всего три песни, а потом Яна Лисовская уехала В Германию, мы остались втроем, а вскоре Юля И Алена одновременно ушли рожать. А у нас уже был запланирован гастрольный тур, концерты… Продюсер на нас обиделся… Группа «Каштанки»… «Каштанки» - потому что у Чехова, когда Каштанка выступает и ей говорят «Талант!», она думает, что это ее кличка. Это шутка такая была, и так она и закрепилась. Да и попеть я успела… Много чего успела в жизни…
Так что певческая карьера не сложилась, но мы с Аленой хохочем, вспоминая, потому что понимаем – все не зря. Причем Алена ведь не принимала участия в «Воропаеве». Его я выпустила со своей замечательной подругой – сценографом Ириной Смурыгиной. Она работала в ансамбле Дмитрия Покровского, знает множество старинных песен, и она-то к нам и привела Тамару Смыслову – замечательную певицу из этого ансамбля, которая занималась вокалом с ребятами, а Аленка потом подтянулась. Над «Пролетным гусем» мы работали уже вместе: заходили в нотный магазин, я брала ноты, читала текст: так, эти слова нам годятся, напой мелодию! Алена пела по нотам, мы покупали этот сборник, таким образом, и набрали весь музыкальный материал.
Алена очень талантлива и музыкальна. Она необыкновенно раскладывает голоса и умеет научить петь. Она и меня научила, и всех ребят – держать, не съезжать, слышать, строить. И это при том, что никто из нас нот не знает. Она черточками рисовала всем на нотном стане – где выше, где ниже, партии, рисунки. А «Сонечку» она выпускала, будучи в положении, и этого я никогда не забуду: одной рукой играет один голос, другой – другой голос, сама поет третий и еще успевает в раздражении бить ногами по роялю, орать на какого-нибудь мальчика, который хулиганит. Картина, конечно. Но постепенно все как-то втянулись… Работа в «Сонечке» Аленой была проведена грандиозная – там и классика, и джаз, и народные песни. А для «Гуся» еще Валера Трошин принес две песни, он вообще поет замечательно, у него идеальный слух и человек он исключительно музыкальный.
После «Сонечки» были «Цыганы» в Пушкинском театре – очень интересный для меня эксперимент, предложенный Романом Козаком. Правда, до этого я делала со студентами Школы-студии «Евгения Онегина», и получилось, мне кажется, интересно. Рома сначала хотел «Онегина», а потом мы подумали и решили, что это затея рискованная, и поставили «Цыган». Работать было безумно интересно.
После «Цыган» был «Легкий привкус измены», потом «Моя Марусечка» в Новосибирске, «Белое на черном» в МХТ, параллельно студенческий «Ай да Пушкин» в «Сатириконе»…
Переход от преподавания к режиссуре произошел сам собой. У меня никогда не было проблем с мизансценами на зачетах, никто у меня никогда не сидел без дела на стуле, вне зависимости от числа участников. Я и тридцать человек разведу, и шестьдесят, у меня вообще нет проблем с количеством людей. И с тем, как, куда, чего и кого поставить и как сделать, чтобы все это интересно было смотреть. Мой лозунг: важнейшим из искусств является кордебалет! Обожаю, когда они перестраиваются – красиво… Вообще люблю балет…
А еще я очень люблю, когда на сцене ничего нет, кроме людей. Меня раздражают предметы, художникам со мной очень трудно, потому, что для меня идеальная ситуация, когда нет вообще ничего. Я не люблю декорации, мне все мешает. Поэтому я безумно благодарна художнику Кате Кузнецовой – ей трудно со мной, но она умеет формировать и угадывать пространство так, что оно не мешает и считывается по-разному в разных ситуациях.
Так что, мое дело – организовывать всех, заразить, разобрать, чтобы постоянно соответственно смыслу на сцене что-то происходило, а о смысле – «про что», Зачем вообще за это взялись, - мы говорим все вместе. Наверное, были какие-то предрасположенности к режиссуре, хотя я никогда не хотела этим заниматься. Сейчас-то уже, конечно, полюбила… А раньше не хотела. Даже в мыслях никогда не было. Олег Павлович предложил мне «Воропаева», когда посмотрел вечера, а мы ведь не просто так выходили по одному и читали, мы и Хармса делали, и Татьяну Толстую – довольно большой отрывок из «Крыси»; наверное он увидел что-то… Это у него спросить надо – почему он мне это доверил.
И «Легкий привкус измены» Валерия Исхакова тоже он предложил. У нас с ним просто какое-то невероятное совпадение во вкусах, потому что то, что Олег Павлович предлагает, как правило, мне очень нравится. В «Привкусе» меня зацепила тема. Я как-то остро это ощущаю – то, что происходит в отношениях мужчины и женщины при отсутствии любви и страшном желании и жажде этой любви (никуда от этого не деться, эта жажда все равно в нас остается), и в то же время уже неспособности любить, потому что все по-другому, все не так… Мы закрываемся, защищаемся друг от друга, хотя сейчас в этой области больше свободы, меньше запретов…
В этом спектакле, как и в романе, многое коробит. Находятся люди, которые говорят, что такого не может быть, так не бывает – все со всеми спят, путаются в связях, а мне так хочется сказать им: оглянитесь вокруг себя, на секундочку оглянитесь. Вы этого просто не замечаете, это давно уже в норме вещей. Я не имею ввиду, что все вокруг плохие, развратные, но иногда я боюсь рассказать что-то в компании, потому, что понимаю, что кто-то может обидеться и передать другому, потому, что эта была женой того, любовницей этого, любила третьего, а теперь любит другого – так все в человеческих отношениях переплетено.
Даже в нашем коллективе – на том же «Привкусе» - прошло несколько лет, как мы играем спектакль, и вдруг мы в какой-то момент начали вспоминать, как все начиналось, и поняли, что за это время у нас самих столько всего поменялось во взаимоотношениях и в личной жизни.
Настоящая любовь есть и все о ней мечтают, но все в этой жизни проще и сложнее. И Исхаков это очень хорошо уловил. Я, наверное, путано говорю, эта тема очень сложная и серьезная, но мало кто это чувствует, и еще меньше тех, кто про это пишет. А вот он как-то почувствовал и написал. И даже про то, что все равно ничего не получится. Потому что другие. Несовпадение. Хороший роман. Тема замечательная. Да и написано хорошо.
Но делать из него спектакль было трудно, сложно выпрямить многолинейную историю с перескоками во времени. Это просто катастрофа была. Я поняла, что после «Легкого привкуса измены» мне не страшно уже ничего сокращать и монтировать. Такие большие романы – это долгая работа по инсценировке и монтажу. Но мне понравился роман и сделать его очень хотелось. Если что-то попадает в тебя наотмашь, цепляет, значит, все – надо брать и делать. Часто слышишь: Ну это же не Шекспир. Как же меня это бесит! Да, не Шекспир! Но все равно очень важно понимать, что СЕЙЧАС происходит. Именно поэтому я занимаюсь современной литературой – ведь это уже другое, другое сознание, люди иначе смотрят на мир, иначе пишут, и то, что вокруг тебя, тот воздух, которым ты дышишь, - он настолько сиюминутен…
Все так быстро меняется и надо как-то успевать понимать, цеплять, пытаться услышать время. Олег Павлович уникальный в этом отношении человек, я поражаюсь ему, ведь обычно с возрастом люди теряют способность слышать, появляются собственные установки, шоры – правильно - неправильно, хорошо - плохо, люблю это - не люблю то, а у него настолько открыт слух, он так слышит все это разнообразие, многоголосие! Какие он пьесы берет, какие книги предлагает! Мне кажется, способность слышать – самое главное, то, что нужно беречь. Для этого нужно читать современную литературу. В том числе Исхакова, Курчаткина… Гальего…
Но «Белое на черном» Рубена Гальего – статья особая, потому, что я до сих пор не уверена, надо было делать, не надо, но не сделать это было просто нельзя… Надо было сделать хоть что-то, хоть как-то помочь людям… Это очень мало, но все равно это больше, чем ничто. Я понимаю, что это ужасно страшно – дома инвалидов, детские дома…
Это единственный мой спектакль, который я не могу смотреть. А тут как-то время уже прошло, мы были на гастролях в Питере, я вынуждена была сидеть в зале и смотреть. Я думала: «Боже, зачем я это сделала? Это же нельзя вынести, нельзя смотреть без слез…» Но люди приходят, и многие неоднократно…
В процессе постановки мы взяли шефство над домом инвалидов и ездим в него и сейчас – совсем недавно были с концертом, деньги отвозим, которые специально собираем на спектакле, покупаем то, что им нужно. Сценограф Катя Кузнецова – наш идеолог, постоянно там бывает, да и ребята все ездят, по нескольку человек – то одни, то другие. И они к нам на спектакли приезжают – те, кого можно возить. В фойе Новой сцены мы делали выставку картин одного из них – художника. Но это такая малость, такая малость…
Причем, когда начинали это делать, казалось, что это такая проблема, такое потрясение, что люди должны откликнуться. И они откликаются, но проходит время, все зарастает, возникают другие проблемы… Людям не хочется думать об этом. Но в тот период об этом думаешь, думаешь очень много. Хотя в доме инвалидов оказалось не так страшно, как в книге, но это только от того, что в Москве все, конечно, приличнее, чем на периферии, все по-другому, хотя врачей мало и обслуживающего персонала не хватает.
А с Рубеном Гальего мы только по телефону разговаривали, так и не увиделись пока…
«Солнце сияло» тоже предложил Олег Павлович, и так совпало, что незадолго до этого жизненная волна вынесла меня на телевидение, и настолько мне эта темя была знакома, близка и понятна… Я и редактором работала, и монтировала программы, и сюжеты делала – чем только не занималась. Интересная была жизнь. Конечно, в романе вся эта телекухня представлена в очень сконцентрированном виде, но это не важно. Важно, как сознание, и эта история – о смене сознания. Я чувствую эту проблему молодых людей, которые пытаются найти себя в жизни, решают множество дилемм и каждый раз должны делать выбор. Этот роман – про выбор.
При инсценировке было две основных проблемы – объем книги и большое число персонажей. А еще была проведена колоссальная работа по музыкальному оформлению: там совершенно точно подобрана музыка, звучавшая в 90-е буквально по годам. Но она так аккуратно вкраплена в спектакль, такими маленькими фрагментиками, что не все это отметили и оценили. А ведь работа была поведена огромная. То количество кассет и дисков, которые мы прослушивали, отбирая эти фрагменты… Если после «Привкуса» мне не страшен никакой текст, то после «Солнца» мне ничего не страшно в музыкальном плане.
Сейчас этот спектакль набирает и раскрывается, устанавливается совершенно не театральное общение с залом, скорее, как на ток-шоу – чего мы и добивались. Хотелось бы и смелее сделать, но нельзя, потому, что все-таки и сюжет надо рассказать, а сюжет большой, а временные рамки – не очень. Всегда у меня эти временные проблемы… Нет, чтобы взять какую-нибудь коротенькую пьеску на двух человек – счастье, но это мое вечное – шестьсот страниц и двадцать персонажей…
А вот «Река с быстрым течение» по рассказам Владимира Маканина – это моя идея, мое предложение. Я не очень понимала, что мне делать после «Солнце сияло», хотелось как-то остановиться, отдышаться, подумать, но, когда Олег Павлович спросил о дальнейших планах, я решила дать ему прочесть то, что я люблю – Татьяну Толстую, книги которой всегда при мне, потому, что я бесконечно ее люблю и мечтаю когда-нибудь поставить «Крысь»; и Маканина, и еще несколько вариантов. И когда Олег Павлович прочел Маканина, то сразу сказал – он.
Владимир Маканин писатель очень талантливый. Я давно живу его прозой и очень ее люблю. Он тяжелый – в смысле воздействия на тебя, ты находишься под его влиянием, а он такой беспощадно мудрый. С одной стороны, так все быстро проходит – люди, отношения, что уж говорить о книгах, все как рекой сносит в один момент, и твоей воли здесь нет, а с другой стороны… И, казалось бы, книги не совсем сегодняшнего дня, сколько всего с тех пор изменилось, и вдруг его слово так зазвучало! Я просто счастлива, что оно звучит и нравится. И я так рада была с ним познакомиться, он оказался потрясающий человек, в нем столько всего… Боже, какие у него еще есть произведения! Работать и работать бы над ними!
В результате, в спектакле осталась лишь половина того, что мы репетировали, потому, что невозможно было удержаться, хотелось сделать все и сразу, какую книгу его не возьми – жемчужина. И в этой работе никого не приходилось убеждать и завоевывать, ребята сразу приняли этот материал и полюбили. И это было мне так интересно и удивительно, потому, что от «Легкого привкуса» многие нос воротили и приходилось их убеждать, а Маканина приняли сразу. И впервые было так, что я работала отдельно над каждой историей, долго не сводила их в целое, и никто не понимал – во что все это в итоге сложится. То есть все, конечно, прочли все выбранные рассказы целиком, но что получается, стало ясно уже ближе к премьере. К тому же этому способствовали и наши будничные театральные проблемы – мы же сумасшедшие в плане количества премьер, а времени на выпуск дается не так уж много, и хотелось бы работать над совершенством спектакля, но это можно делать только на сцене, а она постоянно занята.
Спектакли этого жанра находятся в большой зависимости от пространства. Это только кажется, что все так просто: вышли, прочитали – многие критики так думают и так к этому и относятся, а на самом деле это тонкая материя… Достаточно какой-то мелочи, что бы нарушить ткань повествования, это как в хоре – один человек взял не ту ноту и все разрушается, и при всей минимальности выразительных средств – не так осветят, не туда пойдешь, не там встанешь – многое нарушается, ибо здесь невероятно четкая геометрия во всем. И рождается это только в том пространстве, в котором будет играться спектакль. И когда у тебя только четыре дня на освоение сцены и – премьера… Это проблема. Максимальная мобилизация, ночные репетиции…
Больше времени – больше возможности сообразить, как и что, и сокращения мы сделали бы раньше, с меньшим ущербом для артистов. Это ведь больно – сокращать не только текст, но и персонажей. Это дилемма ужасная: что важнее – искусство или конкретный человек, который к тому же душевно тебе симпатичен… Но в этом спектакле такие ребята замечательные собрались, и все всё поняли, даже с шуткой, с юмором попытались к этому отнестись, сами сказали: сокращай. Очень много ведь сократили – у девочек, которые первоначально играли по три истории, осталось по одной. Или ничего не осталось. Вообще ничего.
Очень обидно, но это моя вина – я не успела вовремя понять объем текста. Такая работа – она многоэтажная. Вот в кино – это я понимаю: снимаешь – снимаешь эпизоды, потом садишься монтировать и, хочешь, не хочешь, а, кровь из носу, должно быть ровно сорок пять минут. А тут делаешь эти эпизоды, делаешь, а момент монтажа наступает уже только при выпуске. Вот если бы он возник раньше, но раньше он как-то… не возник.
Тяжело это, потому что есть не только хронометраж, но и ответственность перед актерами. Они же дети невинные, многие – ученики, которых я обожаю. Но я и вновь приходящих согласна любить. Команда ведь разрастается, это только кажется, что всё одни и те же люди. Костяк, конечно, остается: Паша Ващилин, Валера Трошин, Яна Колесниченко, Юля Чебакова, Лена Панова, Наташа Рогожкина, Даша Юрская, Алена Хованская, плюс позже пришедшие и ставшие совершенно родными Олег Мазуров, Кристина Бабушкина, Оля Литвинова, Денис Бобышев… Но и после них уже так много людей влилось в нашу компанию. Последнее наше приобретение – Света Колпакова, прекрасная! В прошлом году пришла Ксения Глинка – просто обожаю. Сейчас вот Сережа Медведев ввелся в «Белое на черном» - очень его люблю, особенно после «Короля Лира», где я работала над речью… Женя Савинков, Петя Кислов, Максим Матвеев – все замечательные.
Ужас при начале каждой новой работы испытываешь еще и потому, что думаешь: а что бы этому сыграть, а этой что? И хочется, что бы все что-нибудь сыграли, чтобы все – все были задействованы. Хорошие они ребята, талантливые, могущие и любящие работать вместе, а это так важно. И мы уже так понимаем друг друга!
Особенно это заметно, когда приходит новый человек. Вот он пришел, и ты понимаешь, что всю свою методологию ты построила вот на этих – давно твоих, и они ею уже овладели и ничего им говорить не надо, а пришел новый человек, и надо заново все объяснять. А он, бедный, пока сообразит… Эти-то понимают, им уже все рассказано – короли… А новому человеку очень трудно, пока он сам не поймет какие-то вещи, ты ему ничем не поможешь, никакими словами. Но потихоньку, постепенно он начинает видеть, слышать понимать. Кто раньше, кто позже.
Трудно. Они говорят, что трудно вначале. Трудно понять, как это – и рассказывать, и в тоже время позицию держать, когда я могу сострадать персонажу, оставаясь при этом без своей личной оценки, моментально переходить из образа в образ… Одно дело, когда кто-то один – «От автора» - говорит, рассказывает про сюжет, а другие люди играют, и совсем другое, когда ты сам за всех одновременно. Я когда-нибудь об этом книжку напишу…
Мне кажется, пьесу поставить легче, чем прозу. Когда я беру пьесу, то смотрю и думаю: какое счастье, все написано – кто что говорит и где поворот сюжета, кто прав, кто виноват, с чем пришел, с чем ушел, а так, в принципе-то… А направленный прозаический текст смотреть страшно – перечеркнутый, в стрелочках; счастливый день – когда распечатаешь окончательный экземпляр. И хотя знаешь всех своих ребят, но при чтении нового текста голоса их не слышишь.
В зависимости от того, как ты раскладываешь текст, возникает диалог между персонажами – то ли я защищаю, то ли я нападаю, то ли я поддерживаю человека. И ведь не всегда я говорю только за себя, часто ведь используется обратный ход, когда я говорю о ком-то другом, но с позиции этого персонажа…
Мне было очень смешно, когда некоторые люди, которым очень понравилась «Река с быстрым течением», сказали мне: «Это уже что-то другое, это не то, что в «Сонечке». Здесь актеры играют». Я отвечаю: «Понимаете, здесь авторский текст сокращен больше, чем в других рассказах». Остается диалог – все, ничего по-другому не происходит, ничего не меняется, тот же разбор, все то же самое, а ощущение, что это - театр, а то - чтецкое искусство. Может, это я чего-то не понимаю….
В «Сатириконе» - да, это тоже любимый мой курс. Так получилось, что встретился мне в жизни и такой человек – Константин Аркадьевич Райкин. В 2001 году он набрал в Школе-студии курс, а я попала к ним педагогом по речи. И он, посмотрев мой первый экзамен по речи на первом курсе в первом полугодии ( а я на цепочках, на сочетаниях звуков делала ритмические, физические ситуации и музыкальные номера), сказал, что я должна преподавать мастерство. Я ответила, что не хочу и не буду, что у меня своя поляна. Он ответил на это: « У тебя поляна гораздо шире, выбирай любой отрывок, например Островского, сделаешь на втором курсе». А надо сказать, что он удивительно может увлечь и убедить. И сейчас я ему очень благодарна за это, потому, что я начала заниматься актерским мастерством в Школе-студии только из-за Райкина, самой мне такое никогда бы в голову не пришло. И я, параллельно с педагогической речи, стала делать с ним отрывки – сначала Островского, которого обожаю, затем шекспировского «Ричарда III» - мою любимую пьесу…
Потом я стала преподавать мастерство и на других курсах, потому, что меня позвали на курс Игоря Золотовицкого и Сергея Земцова – с тем, чтобы сделать отрывок, и я предложила первую главу «Майской ночи» Гоголя. Сделали, получилось, и мы решили поставить целый спектакль «Майская ночь», который стал их дипломным спектаклем. Там тоже замечательные дети. И параллельно прибавился курс Романа Козака и Дмитрия Брусникина, которые сказали: а что это ты у всех преподаешь, а у нас нет? И на их курсе я тоже сделала отрывки из Островского и Шекспира, сейчас делаем спектакль по «Белым ночам» Достоевского. Так что получается, что в данный момент я преподаю речь на двух курсах, заведую кафедрой, преподаю мастерство, ставлю спектакли, еще и играю что-то…
Я теперь покладистая артистка. Как только стала режиссером, тут же стала получать от актерской профессии только положительные эмоции – ходишь, ни за что не отвечаешь, режиссер все сам знает – ставит, что хочет, а ты только играешь в свое удовольствие, такая покорная, и кажется, что это легко, так хорошо и приятна, и не хочется никому выражать свое «фи». А раньше я была ужасно строптивая. Особенно, когда попадала ни идиотов, а их среди режиссеров тоже не мало – о-о… Теперь, задним числом, я себя очень, конечно ругаю… Но сейчас я такая покладистая, и так всегда интересно – что там режиссер себе придумал…
А вот в своих спектаклях я играть не могу. Была бы другая на моем месте, возможно, взяла бы себе все хорошие роли и играла в свое удовольствие. Но для меня был просто ужас, когда я по необходимости заменяла Юлю Полынскую в «Пролетном гусе». Ты выходишь, вся эта компания начинает над тобою издеваться, потому что ты же их все время учишь, а тут вышла – ну и давай, показывай, как надо. Это ужасно.
У меня вообще никогда не возникало желания взять себе какую-нибудь роль, по-моему, это настолько не реально – раздвоиться. А ведь отдаешь любимый материал.
В Новосибирске я поставила самую свою любимую повесть - «Мою Марусечку» Александры Васильевой. И ведь я сама читала когда-то отрывок из нее на мхатовском вечере, когда героиня разговаривает с затопленным кладбищем. Это же невозможно – я это делала, я это прожила, знаю как надо, да и сама повесть гениальная… Но я отдала эту роль, и делала ее другая актриса – Людмила Трошина, совершенно грандиозная, она в «Двойном непостоянстве» у Дмитрия Чернякова играет. Какие там – в Сибири артисты! Какие там женщины! Слов не найти. Новосибирск я полюбила, и работала бы там еще… Но в МХТ - мои ребята. И студенты – дети, дети мои… Недавно в «Сатириконе» у меня прошла премьера «Случая» Карло Гольдони – с выпускниками Райкина…
Был у меня как-то смешной момент… Я всегда с трудом пишу всякие бумаги, а тут нужно было собирать документы, им мне сказали – ты должна сесть и написать, что ты сделала за последние пять лет. И я наконец-то, после нескольких месяцев уговоров себя, решила, что дай-ка я напишу, что же я все-таки сделала. И оказалось, что даже не за пять, а за четыре года я поставила одиннадцать спектаклей. Я этого даже не понимала! А когда садишься, записываешь: «апрель 2002-го, так, подождите, а это что – июль 2005 –го?!.. Как-то так неожиданно получилось, что я насчитала одиннадцать спектаклей. Так вот круто жизнь завернула…
Я хочу продолжать совершенствоваться, расти и думать, но в данный момент мне трудно говорить, что будет дальше… Хотелось бы отдохнуть… Но пока не получается, потому, что очень много студентов… И дел… И к счастью.

Из книги Светланы Савиной «МХТ: Взгляд из-за кулис. Действие второе».
ООО «Издательство Астрель», 2008 г.




Главная    Фотоархив     Биография     Фильмография    Театр    Статьи и интервью    Медиа     Гостевая     Ссылки

Все права защищены 2007-2009 г. Все материалы сайта, в том числе фотоматериал, являются собственностью авторов.
Перепечатка материалов возможна, только при наличии предварительного согласования с авторами
материалов и наличии в используемых материалах прямых ссылок на наш сайт.